PDA

Просмотр полной версии : Истории вызывающие слезы.


МТС "СМАРТ для СВОИХ" + билайн
Экономия на связи, подключение выгодных тарифов
TosoT T07H-SNa - 16510
▁ ▂ ▃ ▄ ▅ ▆ ▇ █ ▉ ▊ ▋ ▌█ █
❄ Кондиционеры ❄
Tosot,Mitsubishi,Fujitsu,Hisense,Rix,Daichi,Fujitsu,Kentatsu
Alenzvarts7
01-12-2019, 20:15
Сейчас узнаете.

Когда началась война, мне только исполнилось семнадцать лет. Я была на втором курсе медицинского училища. Нас вывезли под самым носом немецких мотоциклистов.

Вы думаете, меня называют королевой операционной за мои красивые глаза?

В 1942 году мы отступали из-под Харькова. Я уже была старшей операционной сестрой полкового медицинского пункта, хотя мне только исполнилось восемнадцать лет. На петлицах у меня был один кубик. Младший лейтенант медицинской службы.

Знаете, я всегда с гордостью носила свои ордена и медали. Не только в полку, но даже в дивизии знали, что всех моих родных и близких убили немцы. Ко мне относились очень хорошо. Даже мой еврейский акцент, – вы же знаете, я "западница", "советской" я успела быть до войны меньше двух лет, – так даже мой еврейский акцент никогда ни у кого не вызывал насмешек. Вы можете не верить, но на фронте я не ощущала антисемитизма.

Короче, это случилось в Сталинграде, если я не ошибаюсь, в ноябре 1942 года. Еще до советского наступления. Но уже был снег.

Наш медицинский пункт располагался возле переправы. Можете себе представить наше положение? Но я никого не обвиняю. В Сталинграде, где бы нас не поместили, все равно было бы плохо.

Случилось это утром. Мы ждали, пока сойдут на берег два танка, чтобы погрузить раненых. Танки не успели коснуться земли, как немцы открыли по ним огонь. Танки тоже начали стрелять. Но они стреляли недолго. "Тридцатьчетверку", которая прошла метров двести от переправы, немцы подожгли. Вторая тоже перестала стрелять. Я поняла, что ее подбили.

В этот момент я закончила перевязывать пожилого солдата. Культя плеча очень кровоточила. Его пришлось подбинтовать перед переправой.

Тут я заметила, что люк на башне подбитого танка то слегка открывался, то снова опускался. Наверно, в башне есть раненый, и он не может выбраться из танка, подумала я и помчалась вытаскивать, дура такая.

Почему дура? Потому, что, едва я оттащила этого младшего лейтенанта на несколько метров от танка, – а, поверьте мне, это было совсем непросто, хотя я была здоровой девкой; короче, я протащила его по снегу не больше тридцати метров, – как танк взорвался. Младший лейтенант сказал, что это аккумуляторы. Я не знаю что, но, если бы я опоздала на две секунды, вы бы меня сейчас не видели.

Я притащила его в наш медицинский пункт возле переправы. Он почти потерял сознание от боли. У него были ранены правая рука, живот и правая нога.

Военврач третьего ранга, – тогда еще были такие звания, это значит, капитан медицинской службы, я тоже была не лейтенантом медицинской службы, а военфельдшером, – сказал, что возьмет его на стол при первой возможности, а пока попросил меня заполнить на раненого карточку передового района.

Я вытащила у него из кармана удостоверение личности и стала заполнять карточку.

Он лежал на брезенте. Лицо у него было белым как снег. И на этом фоне его густые длинные ресницы казались просто приклеенными. У этого младшего лейтенанта была типично еврейская внешность. Но разве бывает еврей с такой фамилией, именем и отчеством? Алферов Александр Анатольевич?

Меня все время подмывало спросить его об этом. Но когда его прооперировали и приготовили к переправе, я-таки спросила.

Он с трудом улыбнулся и рассказал, что мама у него еврейка, а папа – русский, что он сбежал от мамы на вокзал, когда отец, оставив жену и трех маленьких девочек, уезжал из города. Отец у него в эту пору был "шишкой" в советском посольстве в Монголии, а где сейчас мама и три сестры, он не имел понятия.

Я ему пожелала быстрого выздоровления и встречи с мамой и сестрами. А еще я ему объяснила, что по нашим еврейским законам он не русский, а еврей.

Через несколько дней началось наступление, и я не только забыла младшего лейтенанта Алферова, но даже забыла, как меня зовут. Вы представляете себе, что творится на полковом медицинском пункте во время наступления?

Что вам сказать? Когда окончилась война с Германией, я считала, что через несколько дней меня демобилизуют и прямо отсюда, из Восточной Пруссии, я поеду в мой город. А что меня ждало в моем родном городе, кроме развалин? Но нашу дивизию погрузили в эшелоны и через весь Советский Союз повезли на восток. И мы еще участвовали в войне с Японией.

В Харбине я познакомилась с замечательным еврейским парнем. Он попал к нам в санбат с легким ранением. В то время я уже была старшей операционной сестрой медсанбата.

Вы не знали моего мужа? Что вам сказать? Таких людей можно пересчитать по пальцам. Поэтому он и умер от инфаркта совсем молодым человеком. Тогда, в сентябре 1945 года, он был капитаном. Его оставили служить во Владивостоке.

Через год у нас родился сын. А еще через два года мы поехали в отпуск на Украину к родителям мужа. Они еще не только не видели внука, но даже не были знакомы с невесткой.

Нам очень повезло. В купе, кроме нас, никого не было. Так мы доехали до Читы. Нет, постойте, кажется, не до Читы, а до Улан-Удэ. Короче, перед самым отправлением поезда к нам в купе вошел высокий парень, капитан. Муж уже был майором. Он получил майора перед самым отпуском.

Капитан оказался симпатичным парнем. Он возвращался в часть из отпуска. Гостил у отца. Знаете, в дороге быстро сходятся с людьми. Капитан с удовольствием играл с нашим сыном. Мы вместе ели, играли в карты, болтали. Это же вам не поездка из Тель-Авива в Хайфу – несколько суток в одном купе.

Уже за Иркутском или за Красноярском я поменялась с мужем полками. Даже в хорошем купе устаешь. Он остался внизу, а я легла на верхней полке. Погасили свет. Осталась только синяя лампочка. Знаете, в купе, когда гасят свет, зажигается ночник. Случайно я посмотрела вниз и не поверила своим глазам.

Лицо капитана было освещено синим светом и казалось таким же бледным, как тогда на снегу возле переправы.

Как же я его не узнала раньше? Ведь он совсем не изменился. То же еврейское лицо. Те же густые длинные черные ресницы, которые казались приклеенными. Непонятно, как я его не узнала сразу. Хотя, с другой стороны, сейчас он был здоровый цветущий парень, а тогда он был бледный, как смерть. Кроме того, я видела его только лежачим. И сейчас, когда я увидела его сверху, лежачим и бледным от синего ночника – короче, это был Саша Алферов.

Сначала я обиделась, что он не узнал меня. Но, с другой стороны, как он мог узнать? Тогда я была в ватнике и в шапке-ушанке. Ни мужчина, ни женщина. А сейчас я была в красивом платье и вообще…

Утром мы сели завтракать. Как ни в чем не бывало, я его спросила:

– Вы гостили у отца в Улан-Баторе?

И он, и муж с удивлением посмотрели на меня.

– Откуда вы знаете?

Действительно, откуда я знаю? Он ведь не рассказывал, где живет его отец. Вместо того, чтобы ответить, я спросила:

– А где ваша мама и три сестры?

Он поставил стакан с чаем на столик, и я не знаю, сколько времени прошло, пока он выдавил из себя ответ:

– В Новосибирске. Они выйдут к поезду встречать меня. Но откуда вы знаете?

Муж тоже не переставал удивляться.

– Я многое знаю, – сказала я. – Хотите, я даже точно скажу, куда вы ранены. Но больше того, я знаю, что вы ранены в танке совсем рядом с переправой через Волгу, что это было в ноябре 1942 года.

Мужчины молча смотрели на меня. Даже сынок перестал баловаться. А я продолжала, как ни в чем не бывало:

– И еще я знаю, что вы еврей. Правда, это нетрудно заметить. Но вы числитесь русским, и фамилия у вас русская. Алферов, если я не ошибаюсь.

Потом мне надоело дурачиться и я его спросила:

– Саша, а кто вас вытащил из танка?

Вам надо было увидеть, что с ним стало. Он долго рассматривал меня, а потом неуверенно спросил:

– Вы?

Я не успела ответить, как он схватил меня на руки. Это при моем весе. И в тесном купе. Нет, муж не ревновал. Он ведь тоже воевал. Он представил себе, что было, хотя я ему никогда не рассказывала об этом случае. Если бы я ему рассказала обо всех спасенных мною, у нас не было бы времени говорить о других вещах.

https://www.litmir.me/br/?b=96873&p=23

Alenzvarts7
02-12-2019, 08:57
ПЕДАЛЬ

В течение двадцати шести лет мне приходилось оперировать и в столичных институтах и в сельских больничках. Ритуал подготовки к операции был неизменным, как вращение Земли. Двумя щетками я десять минут мыл руки мылом, входил в операционную, получал марлевый шарик со спиртом, протирал им кисти рук, смазывал их йодом, надевал стерильный халат, резиновые перчатки и приступал к операции. Стереотип был выработан прочно. Об этом уже не надо было думать.

И вот моя первая операция в Израиле. Щетками я помыл руки и вошел в операционную. Операционный брат, солидный, как профессор (в своем деле он действительно профессор), с недоумением посмотрел на мои лодочкой сложенные ладони.

— Чего ты хочешь?

— Спирт. Алкоголь.

Он подбородком указал на дверь, в которую я только что вошел:

— Педаль.

Боже мой! Педаль — это педаль, или на иврите у этого слова другое значение?

Я пошел в предоперационную и стал шарить взглядом по кафелю стен, по зеркалам, по раковинам. Хирург, мывший руки, заметив мою растерянность, спросил:

— Что ты ищешь?

— Спирт. Алкоголь.

— Педаль, — сказал он, махнув ногой.

Я посмотрел в направлении этого взмаха. Действительно, под раковиной была педаль. Я нажал на нее. Из крана потекла жидкость. Я понюхал ее. Спирт! Я лизнул. Спирт! Неудержимый хохот мешал мне членораздельно ответить собравшимся врачам, сестрам и братьям на вопрос, что случилось.

Но даже не будь хохота, но даже будь мой иврит не таким убогим, каким он был, я бы все равно не сумел объяснить израильским коллегам, как выглядели бы операционные, в которых я проработал двадцать шесть лет, если бы там из крана тек спирт при нажатии на педаль.

https://www.litmir.me/br/?b=96787&p=12

Alenzvarts7
02-12-2019, 08:59
ХОЛЕСТЕРОЛ

С детства люблю гусиные шкварки. Я уже начал работать и решил, что могу позволить себе такой деликатес. С женой мы поехали на рынок Кармель в Тель-Авиве. Нужен Золя, чтобы описать это чудо. Мы нашли ряды, где продают птицу. Плотный высокий парень срезал с гусей кожу вместе с жиром и бросал ее в картонную коробку. Ворочая во рту булыжник усвояемого иврита, я сказал, что нам нужен гусиный жир. Брови его, как крылья ворона, взлетели от удивления.

— Зачем?

Я попытался объяснить, что такое шкварки.

— А-а… Моя бабушка из Бухары рассказывала, что она так заправляла плов. Сколько тебе?

Опасаясь пробить брешь в бюджете, я осторожно сказал:

— Кило.

Двумя руками он зачерпнул в коробке жир и швырнул его на двухкилограммовые весы. Стрелку зашкалило.

— Сколько я должен заплатить?

— За что?

— Здесь больше двух кило.

— Дорогой, это мы выбрасываем. Никто не ест холестерол. Возьми на здоровье.

— Но я не могу взять, не уплатив.

— Хорошо. Дай мне десять агорот.

В ту пору это было около полуцента.

https://www.litmir.me/br/?b=96787&p=12

Alenzvarts7
02-12-2019, 09:00
ДРУГАЯ ЦИВИЛИЗАЦИЯ

Бригадный генерал внимательно осматривал шеренгу парашютистов перед прыжками. На нем такое же обмундирование, как на его солдатах. У него за спиной такой же ранец парашюта. Генерал остановился перед высоким ладным парнем. Он потянул на себя лямку недостаточно затянутого ремня.

— Моше, сейчас ты прыгнешь и убьешься. Позвонит твоя мама. Что я ей скажу?

Парень смущенно затянул ремни. Я смотрел. Я слушал. Я уже понимал каждое слово, произнесенное генералом на иврите. Но я ничего не понимал.

Я представил себе, как бы я перекрутил ремень у своего солдата и вкатил бы ему столько нарядов вне очереди, сколько раз мне удалось бы перекрутить ремень.

А тут «позвонит твоя мама». И это в самом отборном подразделении!

Я ничего не мог понять.

Alenzvarts7
02-12-2019, 09:10
ВЗАИМОПОМОЩЬ

Вечная проблема стоянки! Мы приехали на выставку. Мне пришлось въехать на тротуар и поставить автомобиль вплотную к живой изгороди. Вечером он оказался зажатым со всех сторон. Я внимательно осмотрел местность и сказал жене, что теоретически есть возможность выехать. Но для этого нужен опытнейший водитель, который извне руководил бы мною. Жаль, что у жены нет водительских прав. Я, пожалуй, был бы тем самым руководителем.

Мы сели в автомобиль и терпеливо ждали прихода владельцев заблокировавших нас машин.

С нами поравнялась семья восточных евреев. Впереди вышагивал отец семейства. Под солидным животом шорты еще как-то держались, но обе ягодицы были оголены наполовину. На руках он нес годовалого ребенка — рекламу натуральных соков. За патриархом шла жена с грудным младенцем и выводок детей — один другого красивее.

Еврей заглянул в мое окно и весело спросил:

— Сидишь?

— Сижу.

— Вот тaк и просидишь до полуночи. Ничего не поделаешь. А знаешь, теоретически здесь есть возможность выехать.

— Я сказал это жене.

— Ну- ка, давай попробуем.

И мы стали пробовать. Миллиметр вперед. Миллиметр вправо Миллиметр назад. Миллиметр влево. Жена моего штурмана нетерпеливо окликнула мужа:

— Хаим, дети хотят спать.

— Заткнись.

Мне стало неловко.

— Хаим, спасибо. Я лучше подожду.

— И ты заткнись.

И снова миллиметр вперед, миллиметр назад. Минут через двадцать он с ювелирной точностью протиснул мою машину между двумя автомобилями. Я горячо благодарил его.

— Глупости, — ответил он, — главное — будь здоров.

— Будь здоров! — крикнул я из набирающего скорость автомобиля.

Alenzvarts7
02-12-2019, 13:20
СИЛА ПРИВЫЧКИ

Яэль опаздывала безнадежно. Такси — словно вообще нет такого транспорта. Проголосовала и села в остановившийся автомобиль. Водитель внешне симпатичный мужчина средних лет. Иврит слабоват, с тяжелым русским акцентом. Обрадовался, узнав, что Яэль продавщица в крупном универсальном магазине.

— Ну, теперь у меня будет протекция!

— Какая протекция? — удивилась Яэль.

— Ну, если появится какой-нибудь дефицит.

— А что это — дефицит?

— Ну, то, что у тебя под прилавком.

— Под прилавком? Под прилавком у меня бутерброды и кофе, которое я приношу из дома.

— Бабушке своей расскажи!

Яэль попросила остановить автомобиль и вышла. Черт с ним, с опозданием. Она очень боялась сумасшедших.

Alenzvarts7
02-12-2019, 13:22
ВЫБОР

Абсорбция, ну, просто учебно-показательная! Кандидат химических наук почти сразу начал работать в университете. Жена, инженер-механик, в Ленинграде была чиновником. А тут, закончив курсы, стала преподавать начертательную геометрию. Государственную трехкомнатную квартиру в престижном районе Иерусалима они выкупили за двенадцать тысяч долларов.

Но вот беда! Тринадцатилетняя дочка, их единственное сокровище, талантливая, красивая, — ради нее они уехали в Израиль, — под влиянием подружек ударилась в религию. А религия — опиум для народов. И решили родители спасти ребенка от опиума. Продали квартиру за семьдесят тысяч долларов и улетели в Лос-Анджелес.

Об абсорбции в Соединенных Штатах можно не упоминать, так как речь не о родителях, а о девочке. Депрессию, вызванную отрывом от любимой среды, она начала глушить наркотиками. Для этого нужны средства. Красивую девочку доброхоты быстро научили зарабатывать деньги. Родители, замотанные устройством, заметили это, когда у девочки была уже вторая стадия *****иса.

Сейчас ее лечат от наркомании в закрытом заведении.

Alenzvarts7
02-12-2019, 13:28
ОБЪЯСНЕНИЕ ИДИОМЫ

Группа российских туристов на Монмартре. Гид — юный студент с вполне приличным словарным запасом.

— Господа, встречаемся у этой скамейки через полтора часа.

Группа растворилась в потоке прохожих. Остались гид и два туриста. Оба, весьма состоятельные москвичи из так называемых новых русских, уже осмотрели на Монмартре, как они считали, все что достойно осмотра, и удобно расположились на скамейке. Гид вынул из сумки томик Тургенева.

— Знаете, — сказал он, — у меня часто бывают проблемы с идиомами. Например, что значит «ударить лицом в грязь»?

Оба, заикаясь, помогая себе руками, добросовестно старались растолковать бестолковому французу такую само собой разумеющуюся фразу. Их усилия не увенчались успехом.

— А х… его знает, как еще объяснить, — сказал один из них.

— Вот-вот, — подхватил гид. — И это выражение. Почему русские считают мужской половой член таким интеллигентным, что он все знает?

Alenzvarts7
02-12-2019, 13:40
НОКАУТ

Фима был неважным водителем. Может быть потому, что он владел «Запорожцем». А запорожцы, как известно, не жаловали лиц Фиминой национальности. К тому же, его шнобель почти касался ветрового стекла автомобиля.

И все-таки трудно уверить, что именно Фима был виновен, когда в щель между его драндулетом и шикарным ЗИЛом, выплывшим из-за угла, с трудом можно было протиснуть лезвие безопасной бритвы.

Фима и амбал за рулем ЗИЛа, полтора центнера с квадратной ряжкой и вздернутым носом, примерно, четвертой частью Фиминого шнобеля, одновременно обрушили друг на друга водопады отборнейшего мата. Следует заметить, что Фимин словарный запас, если это можно называть словами, даже несколько превосходил таковой у представителя коренной национальности.

Дуэль приняла затяжной характер. И тут Фима вдруг выпалил:

— Ты, жидовская морда!

Полтора центнера осели. Из открытого рта амбала не вырвался даже выдох.

Фима сдал назад, со скрежетом переключил передачу и с победным видом рванул вперед мимо замершего в ступоре лимузина.

Alenzvarts7
02-12-2019, 13:45
ДОКАЗАТЕЛЬСТВО

Собрание партийного актива Сталинского района города Киева в 1937 году. Клеймят врагов народа.

В третье ряду поднялась крупногабаритная дама:

— Среди нас находится помощник бывшего наркома здравоохранения, презренного врага народа Канторовича, некий Лев Медвидь. Я по глазам вижу, что он тоже враг народа. Я предлагаю исключить его из партии.

— Ставлю на голосование, — объявил председатель.

— Почекайтэ, — поднялся доктор Медвидь, украинский парубок, в свое время замеченный наркомом Кантовичем и выбранный им в помощники. — Дайтэ мени сказаты.

— Нечего! Все и так ясно! Исключить! — Завопила аудитория.

— Та я не про себэ, — спокойно заявил доктор Медвидь. — Я по цю жинку.

Про эту женщину? Другое дело. Дать ему слово.

Доктор Медвидь не торопясь поднялся на сцену, посмотрел в зал, нацелил указательный палец в ту самую крупногабаритную даму и очень убедительно сказал:

— Ця жинка ****ь. Я по очам бачу.

Хохот грохнул в аудитории.

Так Лев Иванович Медвидь спас себя от исключения из партии и всего, что могло за этим последовать.

Alenzvarts7
02-12-2019, 16:35
Это было 15 мая 1941 года. Только что мы, ученики 8-10 классов проводили в армию нашего любимого учителя истории. Мой друг Шулим – он был на класс старше меня – и я отстали от компании. Огромное красное солнце опускалось на холмы за Днестром. Шулим сказал: "Это к войне". Я возразил ему, напомнив о договоре с Германией. Шулим рассмеялся. Он говорил долго и зло. О фашизме. Об антисемитизме в Германии. О "хрустальной ночи". О беспринципности и попустительстве Советского Союза. Какие антифашистские фильмы мы смотрели еще совсем недавно! "Карл Брукнер", "Профессор Мамлок", "Болотные солдаты"… Где сейчас эти фильмы? Расплата будет страшной. "Не знаю, – сказал Шулим, – мистика это, или какой-то объективный исторический показатель, но кто идет против евреев, в конце концов кончает плохо". Меня возмущали эти антисоветские речи. Даже в устах моего друга. Я обратил внимание Шулима на непоследовательность его пророчеств. Мы поспорили, погорячились и разругались.

Через месяц, 15 июня, гордясь своей правотой, я принес Шуле "Правду", в которой было опубликовано заявление ТАСС о провокационных сообщениях и о том, что отношения между СССР и Германией по-прежнему дружественные, соответствующие букве и духу заключенного договора.

Шулим все еще был обижен на меня, не собирался мириться и, что совсем противоречило его интеллигентности, сказал: "А этим заявлением можешь подтереться".

Ровно через неделю началась война. В тот же день я обегал почти всех мальчишек из двух 9-х классов – нашего и параллельного, объясняя, что мы, 16-17 летние комсомольцы обязаны сформировать взвод добровольцев. Пошел я и к своему другу Шуле, хотя он уже окончил школу, а по возрасту подлежал призыву через несколько месяцев. Очень хотелось, чтобы Шулим был в нашем взводе.

Сейчас, спустя 38 лет, я с удивлением вспоминаю этот разговор. Откуда у 18-летнего юноши такое пророческое ясновидение? Он говорил, что в смертельной схватке сцепились два фашистских чудовища, что было бы счастьем, если бы евреи могли следить за этой схваткой со стороны, что это не их война, хотя, возможно, именно она принесет прозрение евреям, даже таким глупым, как я, и поможет восстановить Исроэль.

Я считал абсурдом все, о чем говорил мой друг. И самым большим абсурдом – слова о еврействе и каком-то Исроэле.

Возможно, зная мое пристрастие к литературным образам, Шуля сказал: "А Исроэль был всегда. Есть и сейчас. Просто, как спящая красавица, он сейчас в хрустальном гробу. Не умер. Спит. Ждет, когда прекрасный принц разбудит его. Увы, прекрасным принцем окажется эта ужасная война. Не наша война. Хотя пробуждение Исроэля в какой-то мере делает ее нашей. Когда меня призовут, я пойду на войну. Но добровольно? – ни в коем случае". Разгневанный, я ушел, хлопнув дверью.

Шулим Даин погиб в Сталинграде. Крепкий, коренастый Шуля с большой лобастой головой ученого, со смугло-матовым лицом сефарда, с горящими черными глазами пророка. Погиб в боях с немецко-фашистскими захватчиками. Погиб, как и многие ребята из нашей школы. И из других школ Могилева-Подольского. Страшная статистика. В двух девятых классах нашей школы был 31 мальчик. Из них 30 – евреи. В живых остались 4. Все – инвалиды Отечественной войны.

Евреи не воевали – любимая фраза антисемитов в черные послевоенные годы. Евреи не воевали – и сегодня звучит в СССР на каждом шагу.

Я вспоминаю лица моих одноклассников, моих друзей, героически погибших на фронте. Сюня Дац, Сема Криц, Абраша Мавергуз, Эля Немировский, Моня Ройзман, Сюня Ройтберг, Бума Шейнман, Абраша Эпштейн… Увы, я мог бы продолжить перечисление имен.

Незадолго до отъезда в Израиль мы с семьей поехали на мою могилу. Звучит это странно, но иногда и такое случается. Осенью 1944 года в Восточной Пруссии был подбит мой танк. Чудом мне удалось выскочить. Однополчане захоронили месиво сгоревших в машине тел. Посчитав, что и я погиб, на памятнике написали мое имя.

В поисках этой могилы мы поехали в город Нестеров, бывший немецкий Эйдкунен. (Самые большие в мире поборники справедливости, на каждом шагу кричащие об израильской агрессии, борцы за мир во всем мире, воюющие против неосуществленных Израилем аннексий, переименовывая на русский лад аннексированные немецкие города, по-видимому, не знают, что Иерихо, Бейт-Лехем, Хеврон под этими самыми именами были городами еврейского государства за несколько тысячелетий до появления и Германии, и России.) Услышав мою фамилию, военком любезно предоставил списки захороненных в его районе воинов Советской армии. Мы с сыном стали просматривать эти списки и на каждой странице встречали еврейские фамилии и имена.

В Калининграде, бывшем Кенигсберге, грандиозный памятник над братской могилой воинов 5-й гвардейской армии. На плитах немало еврейских фамилий, а возглавляет список гвардии майор Рабинович.

На братских могилах в Сталинграде и в Севастополе, в Новороссийске и на Курской дуге – всюду высечены еврейские фамилии. А ведь не обязательно у еврея должна быть еврейская фамилия.

В городе Орджоникидзе стоит памятник Герою Советского Союза старшему лейтенанту Козлову. С Козловым я познакомился в сентябре 1942 года.

На Северном Кавказе, под станцией Прохладной шли упорные бои. Немцы рвались к нефти, к Грозному и дальше – к Баку. У них было подавляющее преимущество в технике, в вооружении. Немецкая авиация полностью господствовала в воздухе. Но даже танковый кулак Клейста ничего не мог сделать. Продвижение на каждый километр стоило фашистам колоссальных потерь.

Во время этих боев я и познакомился с добрым и симпатичным старшим лейтенантом Козловым. Обычный русский парень. В голову бы мне не могла прийти мысль, что он еврей. Но однажды, когда я захотел угостить его колбасой, он деликатно отказался, объяснив, что не ест трефного, и спросил, почему я не соблюдаю этот закон. Тогда-то я узнал, что старший лейтенант Козлов – горский еврей.

Скромный и тихий командир тридцатьчетверки (старший лейтенант – всего-навсего командир машины, и это в 1942 году, когда лейтенант мог быть командиром батальона!), он только в одном бою уничтожил 17 немецких танков. В том бою и погиб старший лейтенант Козлов. Разумеется, никому из гостей города Орджоникидзе не объясняют, что Герой Советского Союза Козлов – еврей из Дагестана. Евреи ведь не воевали.

О том, что Козлов еврей, я узнал потому, что он не скрывал этого. А ведь как часто скрывали! Почему? Было несколько причин, и я еще вернусь к этому вопросу.

До сих пор я не знаю, был ли Толя Ицков, командир танка в моей роте, евреем. Он прибыл в нашу бригаду перед зимним наступлением. Внешне – типичный еврей, но в комсомольском билете он значился русским. Никогда мы с ним не касались темы национальности. Я не просто сомневался, а не верил тому, что он русский. Мне очень хотелось увидеть Ицкова в бане. Конечно, и наличие крайней плоти не исключало принадлежности к евреям. Но уж отсутствие! Толя избегал мыться со всеми. В зимнем наступлении 1945 года он погиб. Не знаю, был ли он евреем.

Купат
02-12-2019, 16:41

Alenzvarts7
02-12-2019, 17:14
Мой добрый знакомый еврей, Герой Советского Союза, в прошлом военный летчик, давно уже на пенсии по инвалидности. Работает на маленькой административной должности. Его фронтовой товарищ дослужился до генерал-лейтенанта авиации и занимает очень высокую командную должность в том же городе. Обычный украинец-служака, такой себе нормальный антисемит. Но со своим фронтовым товарищем-евреем по-прежнему дружит. Дружат семьями, часто бывая друг у друга.

После возвращения из Египта, где он был советским военным советником, генерал собрал в своем доме друзей. Пришел, естественно, и Герой-еврей. Генерал последними словами поносил арабов. Говорил он о них с такой лютой ненавистью, словно только что вернулся с войны против арабов, а не служил у них военным советником. И тут же с удивительной теплотой и симпатией заговорил об израильских летчиках. Тем более удивительной, что никогда не скрывал своих антисемитских настроений. Он захлебывался, не находя нужных эпитетов, и заключил:

– Да что там говорить, это вам не бердичевские евреи!

И тут мой знакомый сказал:

– Кстати, Алеша, я – бердичевский еврей.

Генерал и гости, знавшие его по войне, с недоумением посмотрели на своего товарища и вспомнили, что он действительно еврей, и вспомнили, за что ему дали Героя, и вспомнили, что не было в соединении равного ему летчика. И хозяин дома смущенно произнес:

– Фу ты,…твою мать, а ведь я вправду забыл об этом!

Да, забыли об этом. Потому что не хотят знать этого. И поэтому скрывают, тщательно скрывают это.

Во время войны я наивно был уверен, что антисемитизм гнездится только в низах, что начальство борется с ним, не говоря уже о моей родной коммунистической партии, пролетарский интернационализм которой – прямая антитеза антисемитизма. Но эта иллюзия вскоре развеялась, как и другие иллюзии о коммунизме, на которых я был вскормлен.

Уже упоминалось о Михаиле Имасе, разведчике, совершавшем невозможное. В Киеве, в государственном издательстве политической литературы готовилась к печати книга о партизанском отряде, в котором воевал Михаил Имас. Автор неосторожно упомянул, что Имас – еврей. Это место вымарали, а автору сделали соответствующее внушение. Можно было написать, что в отряде были поляки, словаки, что информацию отряд получал даже у немцев. Но написать о героических действиях еврея? Табу!

Конечно, возразят мне, это произошло в Киеве, в признанном центре антисемитизма, в конце концов, это мог быть антисемитизм частного лица, а не Государственного издательства. Так может возразить только не ведающий, что такое издательское дело в СССР. И специально для него – другой пример.

Имя Героя Советского Союза Цезаря Куникова, бесстрашного командира батальона морской пехоты, родоначальника командос в Красной армии, удивительного человека, основавшего легендарную Малую землю под Новороссийском, очень популярно в СССР. О нем написана книга "Товарищ майор". Поскольку книга – биография человека, автор, естественно, упомянул и о родителях героя, евреях.

В издательстве политической литературы, нет, не в Киеве – в Москве, автору указали на неудобоваримость и неуместность этого слова – еврей. Автор был вынужден покориться. Но все-таки он надеялся на то, что кто-нибудь из читателей поймет две следующих фразы: "Уважение к людям, в поте лица добывающим хлеб свой… было первой истиной, которую предлагалось усвоить детям. Да иначе и не мог воспитывать их глава семьи Лев Моисеевич Куников: с шести лет он остался сиротой и всего в жизни добился трудом, вопреки своему сиротству и законам Российской империи" и "Мать, Татьяна Абрамовна, была человеком эмоциональным…" Вот и всё. И автор, уязвленный тем, что вынужден непонятно почему скрывать правду, надеялся, что эти две фразы прольют свет на непроизносимую национальность героя его книги.

Впрочем, почему непроизносимую? Во всех военкоматах Советского Союза висят плакаты с фотографиями выдающихся Героев Советского Союза, участников Отечественной войны. Под каждой фотографией краткая биография, содержащая национальность Героя. Есть белорусы и таджики, абхазцы и башкиры. Есть на плакате и фотография Цезаря Львовича Куникова. И подпись – русский. Но ведь это подлая фальсификация, цель которой ясна. Фальсификация не частного лица, нет.

С женой и сыном приехали мы в Новороссийск. В большом экскурсионном автобусе поехали осматривать город. Симпатичная девушка-гид со знанием рассказывала о достопримечательно-стях. А достопримечательности там какие? Все связано с войной. С почтением говорила она о Куниковском районе, о Куниковке, о Куникове, создателе Малой земли. Я задал ей невинный вопрос:

– Кто он по национальности?

Бедная девушка, как она смутилась!

– Мама у него, кажется, была гречанка…

– Вы ошибаетесь. Мама у него была еврейка, – громко, чтобы могли услышать и в конце автобуса, сказал я, – а зато папа тоже был евреем.

Жена испуганно толкала меня локтем в бок. На могиле Цезаря Львовича я завелся. На памятнике фотография – Куников в морской фуражке с "крабом", с орденом "Отечественной войны" на груди. Ложь! При жизни у Цезаря Львовича не было никаких наград. Я имел честь знать этого удивительного человека. Он читал мне, семнадцатилетнему командиру, свои стихи. Никогда на нем не было ничего парадного. В пилотке или в шапке, в гимнастерке или в ватнике он всегда выглядел элегантным.

Возле могилы Куникова собралось несколько сот экскурсантов. Рассказывал о майоре уже другой экскурсовод. И ему я задал все тот же проклятый вопрос о национальности. И здесь в ответ последовала заведомая ложь. Тогда я рассказал о Куникове правду. Надо отметить, что люди слушали внимательно.

Жена ругала меня. И не без оснований. В КГБ, уже в Киеве, меня отчитали за сионистское выступление, на что я с невинным непониманием ответил:

– Будь Куников адыгейцем, вы бы обвинили меня в том, что я, не дай Бог, хочу отделить Адыгейскую национальную область от великого Советского Союза?

Адыгейца можно назвать адыгейцем, но еврея евреем – только в том случае, если он сукин сын. Официально этого не говорят. Это делают.

Однажды поздно вечером мне позвонил крупнейший советский ортопед:

– Вы читали сегодня "Комсомольскую правду"?

– Я "Комсомольскую правду" не читаю.

Услышав мой ответ, сын тут же принес газету и сокрушенно прошептал:

– Забыл тебе показать.

Между тем, член. корр. продолжал:

– Вы знали Доватора?

– Его знала вся страна.

– Нет, лично вы были с ним знакомы?

– Нет.

– Вот послушайте, что тут написано: "Тот, кто видел генерала Доватора в седле, мог подумать, что он донской или кубанский казак".



– Я знаю, что он не казак.

– Слушайте дальше: "А между тем, он был сыном белорусского батрака".

Я рассмеялся. На том конце провода продолжали:

– Я этого сына белорусского батрака видел без штанов. Генерал Доватор был моим пациентом.

– Федор Родионович, я знаю и знал, что генерал Доватор был евреем. Для этого вы позвонили мне в половине одиннадцатого ночи?

– Нет, просто мне интересно, зачем это делают?

– Сколько человек знает, что Доватор еврей? Пусть десять тысяч. А сколько миллионов читают "Комсомольскую правду"?

Оба мы были уверены, что наш разговор записывается на пленку в КГБ.

При встрече, спустя несколько дней, член-корр. продолжал возмущаться тем, что еврея Доватора назвали белорусом. Он действительно героический генерал. Москва действительно обязана ему тем, что он защищал ее в самые страшные дни, помнит его, погибшего под Москвой, но неужели так обеднели славяне, что должны пополнять свою славу за счет евреев?

Не знаю, обеднели ли славяне, но евреи не воевали. Эту версию надо прочно внедрить в сознание советских людей.

В 1973 году я был на научной конференции в Белгороде. В один из свободных дней нас повезли на экскурсию в музей битвы на Курской дуге. С экскурсоводом нам явно повезло. Отставной полковник, человек знающий, умный, отличный лектор. По пути к музею он интересно рассказывал о боях, на местности показывал диспозицию частей и соединений, оперировал такими подробностями, которые я слышал впервые, хотя всегда интересовался историей второй мировой войны. Несколько раз он называл фамилию героического летчика, только в одном бою уничтожившего девять немецких самолетов – Горовéц. Горовéц – эта фамилия мне ничего не говорила, ничего не напоминала.

Часа через два мы подъехали к музею-памятнику. Сооружение грандиозное! Мимо артиллерийских позиций по траншее пробираемся в блиндаж и попадаем… в музей. Здорово! На меня дохнуло войной. Ассоциации. Воспоминания. Прав Арман Лану: "Для тех, кто ушел на фронт молодым, война никогда не кончается"… В музее все, как в музее. Экскурсовод-полковник показал на фотографию на стене: "А это и есть Горовéц, герой-летчик, в одном только бою сбивший девять немецких самолетов". С фотографии на меня смотрели печальные глаза еврейского юноши. Горовéц. ГОровец!

Я обратился к экскурсоводу:

– Простите, но вы неправильно произносите еврейскую фамилию. ГОровец – так ставится ударение.

Экскурсовод густо покраснел, смешался, но тут же ответил:

– Возможно. Я не знал. Большое спасибо.

Знал! Отлично знал! Это было написано на его смущенной физиономии. И замечено было не только мною. Мой коллега, московский профессор заметил:

– Однако, Иона Лазаревич, вы националист.

– Что вы! Просто перед моим мысленным взором заглавие одной из статей Ленина – "О национальной гордости великороссов". Помните?

Не Горовéц, а ГОровец. Естественно. Евреи ведь не воевали!

После войны в Киеве, рядом с Аскольдовой могилой поставили памятники выдающимся воинам и военачальникам, погибшим в боях за Украину. Был там памятник и подполковнику с типичной еврейской фамилией, именем и отчеством. Потом захоронение перенесли в парк недалеко от Лавры. Рядом с памятником Неизвестному солдату появились надгробные плиты. Но неудобной фамилии подполковника уже не было. Спасибо, что его вовсе не выбросили, а захоронили на Байковом кладбище. Тем более, что возле могилы Неизвестному солдату есть надгробная плита с именем Юрия Добжанского. Но многим ли известно, что Герой Советского Союза Юрий Моисеевич Добжанский, старший лейтенант, славный застенчивый Юра? Многие ли знают, что он был евреем? А зачем это должно быть известно? Евреи-то ведь не воевали.

За два дня до нашего отъезда в Израиль ко мне пришла попрощаться профессор Киевского университета. Она разрешила назвать ее фамилию, сослаться на нее, когда я сообщу в Израиле то, что она рассказала. Она, русская женщина, уполномочила меня передать ее рассказ. С благодарностью я это делаю, все-таки пока не упоминая ее фамилии.

– Вам говорит что-нибудь, – спросила она, – имя Александр Ковалев?

– Да, – ответил я. – Герой Советского Союза, моряк совершивший беспримерный подвиг на Северном флоте. У меня, кажется, есть марка с его изображением.

– Верно. А известно ли вам еще что-нибудь о нем? Знаете ли вы биографию Ковалева?

Больше я ничего не знал, и профессор рассказала мне необычно-обычную историю.

В 1937 году был арестован и расстрелян талантливый инженер Рабинович, незадолго до этого вернувшийся из США, где он покупал для СССР лицензии и другую техническую документацию. В лагерь, как жена врага народа, была сослана Лиля Рабинович. Их малолетний сын Саша был усыновлен сестрой Лили Ритой.

Рита очень знаменитая в Советском Союзе переводчица и писательница – Рита Яковлевна Райт-Ковалева. Муж ее – адмирал Ковалев. Так Саша Рабинович стал Александром Ковалевым.

В начале войны Александр Ковалев, мальчишка, мечтающий попасть на фронт, поступил в школу юнг. Спустя короткое время исполнилась мечта мальчика: он стал юнгой на военном корабле. Мужество его восхищало видавших виды матросов. В одном из боев Александр Ковалев ценой собственной жизни спас экипаж гибнущего корабля: он заткнул пробоину своим телом. Посмертно ему присвоено звание Героя Советского Союза. Он навечно зачислен в экипаж корабля. В городе Североморске – базе Северного флота – стоит памятник Александру Ковалеву. Военный корабль назван его именем. Выпущена марка с портретом Александра Ковалева. Сотни пионерских отрядов носят его имя. Но не только вообще в стране, даже пионеры в отрядах, даже моряки на корабле его имени, даже жители Североморска, по несколько раз в день проходящие мимо его памятника, никто не знает, что Александр Ковалев – это Саша Рабинович, сын расстрелянного инженера Рабиновича и погибшей в лагере Лили Райт. А зачем знать? Евреи ведь не воевали.

Действительно, евреи не воевали. Но в числе первых пяти дважды Героев Советского Союза и самым видным из них был еврей-летчик Яков Смушкевич. (Выдающийся полярный и военный летчик Михаил Водопьянов восхищенно назвал его "рожденный летать".) Яков Смушкевич родом из Литвы, именем которой была названа 16-я стрелковая дивизия. Но почему она Литовская, а не Еврейская, если самый большой процент в ней составляли вильнюсские, каунасские, шауляйские, кибартийские и другие евреи? Трудно непосвященному ответить на этот наивный вопрос.

Еще в финскую войну первым в СССР артиллеристом, получившим звание Героя Советского Союза, был старший лейтенант Маргулис – тоже не бурят. И что уже просто звучит анекдотично: первым кавалером ордена Богдана Хмельницкого стал полковник Рабинович. Недовыполнил Богдан Хмельницкий священную миссию уничтожения евреев. Остались они на Украине (полковник, а позже генерал Рабинович – житель Киева). Остались, подлые, чтобы воевать за эту Украину да еще первыми в Красной армии получать вновь учрежденный орден Богдана Хмельницкого.

Говорят, что на Северном флоте и сегодня антисемитизм меньше не только, чем на других флотах, но даже меньше, чем в среднем по Советскому Союзу. Кое-кто объясняет это большим количеством прославленных морских офицеров-евреев. Во время войны вся страна знала командира подводной лодки Героя Советского Союза Фисановича. Это был знаменитый тандем Героев-подводников, друзья-соревнователи Фисанович и Иоселиани. Еврей и грузин.

Грузин? Иоселиани? Мне сказали, что Иоселиани грузин. Правда, мне сказали, что Куников – русский, Доватор – белорус и т.д.

Вот если бы в части появился еврей трус, весь фронт немедленно узнал бы о трусости евреев. Но ведь для этого знания вовсе не нужны факты.

https://www.litmir.me/br/?b=101592&p=8

Купат
02-12-2019, 19:01

Alenzvarts7
02-12-2019, 19:28
Интересно задать вопрос Бранду, читал ли книги героя войны Дегена Иона Лазаревича? Я впервые читаю о массовом героизме евреев в отечественной войне с фашизмом. До этого только отрывочные воспоминания об отдельных героях.

Alenzvarts7
03-12-2019, 18:43
Прошло сорок два года, а люди чтят память… Вероятно, память эта действительно должна быть прочной.

Еще раз мне пришлось убедиться в этом тоже в связи с алкогольным напитком, но не с самогоном, а благородным алигате. Обещая жене не нарушать запрета врачей, я вымолил исключение: рюмку-другую алигате, которое можно выпить только в Могилеве-Подольском.

На улице Дзержинского, которую мы всегда называли Стависской, я зашел в знакомую с детства винную лавку. Продавец — сухонький, маленький пожилой еврей — внимательно окинул меня взглядом психолога. Я попросил стаканчик алигате. Продавец подошел к крану, торчавшему из бочки, нацедил вино в стограммовый граненый стаканчик и поставил его передо мной на прилавок. Я взял стаканчик и посмотрел сквозь него на свет.

— Да, — сказал я, — а когда-то у Гологорского продавали настоящее алигате.

Еврей посмотрел на меня с интересом.

— Вы знали Гологорского?

— Конечно.

— Вы что, будете местный?

— Да.

— Как ваша фамилия?

— Деген.

— Деген? Вы сын старого Дегена? Что же вы мне раньше не сказали?

Продавец вырвал стаканчик из моих рук и брезгливо выплеснул содержимое на пол. Затем он исчез в подсобном помещении и появился с двумя стаканчиками, наполненными золотым алигате.

— За светлую память вашего отца.

Еврей получал удовольствие, видя, как я смакую вино.

— Еще стаканчик?

— Если можно.

— Что значит «если можно»? Вы же сын Дегена.

Я вытащил кошелек, чтобы расплатиться. Но продавец остановил меня царственным жестом:

— Платят только за мочу, которую мы продаем. Этим вином угощают почетных гостей.

Alenzvarts7
10-12-2019, 01:03
СОВДЕПИЯ

ПРЕДУСМОТРИТЕЛЬНОСТЬ

Диалог этот состоялся в 1943 году.

Товарищ Щербаков — секретарь ЦК ВКП(б) по пропаганде, он же — начальник Главного Политического Управления Красной армии, он же — директор Совинформбюро, вызвал к себе редактора армейской газеты «Красная звезда» Давида Иосифовича Ортенберга.

— Что-то у вас в газете слишком много корресподентов определенной… национальности.

— Уже сделано, — по-военному отрапортовал Ортенберг.

— Что сделано? — спросил Щербаков.

— Двенадцать погибли на фронте.

https://www.litmir.me/br/?b=96787

Alenzvarts7
10-12-2019, 01:30
ПРИДУРОК

Морозные узоры на окне напоминали скелет. Иногда мне казалось, что это смерть дежурит у моего изголовья.

Гипс мешал повернуться в его сторону. Так и не увидел ни разу. Но, как и все, возненавидел его с первой минуты. В палате умирали молча. А он что-то бормотал, плакал, звал какую-то Свету.

Мы знали: так не умирают. Просто придурок. Ох, и хотелось запустить в него графином. На рассвете он вдруг запел:

Не для меня придет весна…
Здорово он пел! Черт его знает, почему эта нехитрая песня так взяла нас за душу.

Никогда — ни раньше, ни потом не слышал я, чтоб так пели.

И дева с русою косою
Она растет не для меня…
И умолк.

Тихо стало в палате. Капитан, тот, который лежал у двери, сказал:

— Спой еще, Придурок.

А он молчал. И все молчали. И было так тоскливо, хоть удавись.

Кто-то застучал по графину. В палате не было звонков. Пришла сестра. Посмотрела и вышла. Пришла начальник отделения. Я знал, что она щупает у Придурка пульс. Потом санитары накрыли его простыней и вынесли.

https://www.litmir.me/br/?b=96787

Alenzvarts7
10-12-2019, 01:35
ЗВЕРЬ

В полку резерва я получил шестинедельный отпуск. Интендант (вы не поверите — хороший человек!), то ли из сострадания к моей инвалидности, то ли из уважения к орденам, «ошибся» — выдал мне два продовольственных аттестата.

Я поступил в институт.

Поскольку паспорта у меня не было, то не было и хлебной карточки. А кушать хотелось. Пришлось пойти к облвоенкому.

За массивным столом сидел такой же массивный полковник с Золотой звездой Героя и зверской мордой антисемита. Я объяснил, что не собираюсь возвращаться из отпуска, потому что все равно меня демобилизуют, но я потеряю еще один год.

Во время моего рассказа полковник сидел набычившись. Казалось, сейчас он вскинет меня своими рогами и растопчет.

— Дайте аттестат! — Рявкнул он.

Я полез в карман гимнастерки и, — о ужас! — вытащил два аттестата.

Полковник выполз из своего кресла. Я вскочил на костыли и застыл по стойке смирно. Не знаю, побледнел я или покраснел. Но спина моя окаменела от смрадного холода тюремной камеры.

— Сколько лет в армии?

— Четыре года, товарищ гвардии полковник.

— Что же ты,… твою мать, не усвоил за четыре года, что два аттестата в один карман не суют? Дай сюда.

Он подписал оба аттестата.

Не раз второй аттестат спасал от голода студентов, потерявших хлебные карточки.

И много еще добрых дел совершил этот полковник со зверской мордой антисемита.

Alenzvarts7
10-12-2019, 01:41
ТРЕЗВАЯ МЫСЛЬ

По пути в институт Борис встретил фронтового друга. Ранение разлучило их три года назад. Грех было не выпить за встречу, тем более, что отсутствие одного студента на лекции по физиологии не изменит скорости вращения земного шара. Борис явился на вторую пару, на пракгическое занятие по биохимии. Группу удивило, как он, пьяный в стельку, добрался до теоретического корпуса. Ребята спрятали его в углу, забросав шинелями и пальто.

Практическое занятие в тот день вел заведующий кафедрой. Он пытался получить ответ на довольно сложный вопрос. Но ни один студент не удовлетворил профессора.

Внезапно из под груды шинелей не совсем членораздельно прозвучал приглушенный голос Бориса. Группа испуганно замерла, слушая Борин ответ.

Профессор удовлетворено кивнул головой и сказал:

— Наконец-то я усльшал трезвую мысль.

До заведукщго кафедрой не дошло, что вызвало в аудитории пароксизм неудержимого хохота.

Alenzvarts7
15-12-2019, 16:13
Июль 1942 г.

Жажда

Воздух — крутой кипяток.
В глазах огневые круги. ( мне кажется здесь лучше были бы слова " в глазах по огненному кругу")
Воды последний глоток
Я отдал сегодня другу. (тут бы лучше "я" поставить перед "другу"
А друг всё равно…
И сейчас
Меня сожаленье мучит:
Глотком тем его не спас.
Себе бы оставить лучше.
Но если сожжёт меня зной
И пуля меня окровавит,
Товарищ полуживой
Плечо мне своё подставит.
Я выплюнул горькую пыль,
Скребущую горло,
Без влаги.
И в душную бросил ковыль ( вместо "душную" надо бы поставить "чахлую"
Ненужную флягу. (можно было после слова ненужную добавить слова "теперь уже"

А вообще это стихи испытавшего на себе все это 16 летнего бойца РККА Иона Дегена. http://lib.ru/MEMUARY/1939-1945/DEGEN/wojna.txt

Alenzvarts7
15-12-2019, 18:16
ПЕРВАЯ МЕДАЛЬ "ЗА ОТВАГУ"

Даже Степан называл своего командира мальцом. Чего уж требовать от
других? Семнадцатилетнему командиру разведчиком было обидно. В дивизион
бронепоездов он добровольно пришел после ранения. Единственный награжденный
во всем подразделении - медаль "За отвагу". По-правде, награду заслужили все
сорок четыре человека, и его разведчики и пехотинцы, которыми пополнили
отряд. За такое дело другим дали бы звание Героя. Выстоять на перевале
против "эдельвейсов", отборной дивизии альпинистов, да еще взять в плен чуть
ли не целую роту во главе с оберлейтенантом. До войны этот обер излазил все
вершины Альп, а тут, на Кавказе, угодил в плен к пацану, который раньше
вообще не видел гор. Конечно, им повезло. Альпинисты - немцы знали, что в
снежную бурю на высоте 3400 метров над уровнем моря надо сидеть, как мышь, а
Малец не знал. Могли, конечно, загнуться без единого выстрела. Но... вот так
оно случается на войне. Повезло.

Командир разведчиков старался во всем походить на своих подчиненных.
Даже пить научился на равных с ними, хотя водка не доставляла ему
удовольствия. Другое дело сладости. Но где их возьмешь на фронте? Скудную
порцию сахара, которой едва хватает на один зуб, и ту не всегда выдавали.

http://lib.ru/MEMUARY/1939-1945/DEGEN/wojna.txt

Alenzvarts7
15-12-2019, 20:44
Лешина машина стояла за поворотом. Трудно поверить, но мне показалось,
что тридцатьчетверка ссутулилась, втянула башню в плечи, словно подбитая. А
ведь до войны было еще далеко, километров пятнадцать, пожалуй.
Я сразу ощутил беду. И вспомнил Лешино лицо там, в лесу, на просеке.
А тут еще "виллис" отъехал - заметил я его, почти вплотную подойдя к
танку. Но мне было не до "виллиса".
Башнер привалился к кормовой броне и плакал навзрыд. Лешкин башнер,
весельчак и матерщиник. Даже наши десантники считали его сорви-головой.
Стреляющий еле выдавливал из себя слова:
- Умаялись мы. Вздремнули. А механик тихо плелся. Как вы приказали. А
за нами увязался генеральский "виллис". Кто его знал? Дорога узкая. Никак не
мог обгнать. А как объехал, остановил нас и давай драить. Кто, говорит,
разрешил вам дрыхнуть на марше? Почему, говорит, нет наблюдения? Целый час,
говорит, проманежили меня. А какой там час? Вы же сами знаете, только из
леса выехали. Лейтенант, значит, виноват, мол, всю ночь в бою, устали. А тот
говорит - разгильдяи! Почему, говорит, погоны помяты? Почему воротник не
застегнут? И давай, значит, в мать и в душу. А лейтенант и скажи, мол, мать
не надо трогать. За матерей, мол, и за родину воюем. Тут генерал выхватил
пистолет и... А те двое, старшие лейтенанты, уже, поди, в мертвого
выстрелили, в лежачего. А шофер ногами спихнул с дороги. Пьяные, видать.
- А вы чего смотрели?
- А что мы? Генерал ведь.
- Какой генерал?
- Кто его знает? Генерал. Нормальный. Общевойсковой.
Леша лежал ничком у обочины. Щупленький. Черные пятна крови,
припорошенные пылью, расползлись вокруг дырочек на спине гимнастерки.
Лилово-красный репей прицепился к рукаву. Ноги в сапогах с широкими
голенищами свалились в кювет.
Я держался за буксирный крюк. Как же это?.. Столько атак и оставался в
живых. И письмо от мамы. И аттестат ей послал. И в училище на соседних
койках. А как воевал!
Ребята стояли молча. Плакал башнер, привалившись к броне. Я смотрел на
них, почти ничего не видя.
- Эх, вы! Генерал! Сволочи они! Фашисты! - Я рванулся к танку. Как
молнией хлестнуло мой экипаж. Миг - и все на местах, быстрее меня. Я даже не
скомандовал.
Взвыл стартер. Тридцатьчетверка, как сумасшедшая, понеслась по дороге.
А "виллис" уже едва угадывался вдали.
Нет, черт возьми! Чему-то научила меня война! Я раскрыл планшет. Родная
моя километровка! Дорога сворачивала влево по крутой дуге.
Мы рванули напрямую по стерне.
Я думал, что из меня вытряхнет душу. Обеими руками я вцепился в люк
механика-водителя. Прилип к броне. Вот еще раз так тряхнет, оторвет меня от
надкрылка и швырнет под гусеницу. Но я держался изо всех сил. Держался и
просил Бога, дьявола, водителя, мотор - быстрее, быстрее, быстрее! Ага, вот
они - вязы! Дорога! Быстрее! Быстрее!
Не успели.
"Виллис" проскочил перед нашим носом. Я даже смог разглядеть этих
гадов. Где-то мне уже встречалась лоснящаяся красная морда генерала. А эти -
старшие лейтенанты! Что, испугались, сволочи? Страшно? Ишь, как орденами
увешаны. В бою, небось, не доживешь до такого иконостаса. Пригрелись под
генеральской жопой, трусы проклятые! Страшно, небось, когда гонится за вами
танк? Даже свой. В экипаже вас научили бы прятать страх на самое дно вашей
подлой душонки!
Мы пересекли дорогу. "Виллис" оторвался от нас метров на двести,
вильнул вправо и скрылся за поворотом. Пока мы добрались туда, "виллис" был
почти над нами, на следующем витке серпантина, взбиравшегося на плоскогорье.
Точно, как на карте.
Рукой скомандовал механику, быстро забрался в башню. Развернул ее
пушкой назад.
Танк взбирался по крутому подъему. Затрещал орешник. Мотор завизжал от
боли. Мотор надрывался. Но машина ползла. Стрелка водяного термрометра
безжизненно уперлась в красную цифру 105 градусов. Дизель звенел на небывало
высокой ноте.
Еще мгновенье и она оборвется. Но машина ползла, умница. Она понимала,
что надо. Еще совсем немного.
На четвертом витке мы почти настигли гадов. Почти... Опять вырвались.
И снова танк круто взбирается в гору, подминая лещину и ломая тонкие
стволы случайных берез.
Мы выскочили на плоскогорье почти одновременно. "Виллис" метрах в
сорока левее. Но танк на кочках среди кустарника, а "виллис" по дороге
убегал к лесу. До опушки не больше километра.
Я еще не думал, что сделаю с "виллисом", когда взбирался на
плоскогорье. У меня просто не было времени подумать. Мне кажется, что только
сейчас, когда после стольких усилий мы проиграли погоню, что только сейчас
до меня дошла нелепось происходящего: от лейтенанта удирает генерал.
Но он не должен удрать. У возмездия нет воинского звания.
Я быстро поменялся местами со стреляющим. Развернул башню.
- Осколочный без колпачка!
- Есть, осколочный без колпачка!
Рассеялся дым. "Виллис" невредимый уходил к лесу.
Механик-водитель повернулся и с недоумением посмотрел на меня. Экипаж
привык к тому, что на стрельбах я попадал с первого снаряда и требовал это
от своего стреляющего. Но мы ведь не на стрельбах...
Спокойно, Счастливчик, спокойно. Не дай им добраться до опушки.
- Заряжай!
- Есть, осколочный без колпачка!
Стукнул затвор. Спокойно, Счастливчик, спокойно.
Ишь, как оглядываются! Только шофер прикипел к баранке. Протрезвел
генерал! Жирная складка шеи навалилась на целлулоидный подворотничек, как
пожилая потаскуха на руку юнца. А старшие лейтенанты! Глаза сейчас выскочат?
Страшно, сволочи? А нам не страшно каждый день целоваться со смертью? Но
должна же на свете быть справедливость? Не для того ли Леша скрывал свой
страх?
Леша... Что я напишу его маме? Зачем я отпустил его? Почему я не
согласился на его помощь?
Спокойно. Все вопросы потом. Чуть-чуть выше кузова. В промежуток между
старшими лейтенантами. Я довернул подъемный механизм. Вот так. Пальцы мягко
охватили рукоятку. Спокойно. Раз. Два. Огонь!
Откат. Звякнула гильза. Рукоятка спуска больно впилась в ладонь.
Вдребезги!
А я все еще не мог оторваться от прицела. Казалось, то, что осталось от
"виллиса", всего лишь в нескольких метрах от нас.
Тусклое пламя. Черный дым. Груда обломков. Куски окровавленной
человечены. Сизый лес, как немецкий китель.
До боя надо успеть выслать деньги в Одессу.
Пусто. Тихо. Только в радиаторах клокочет кипящая вода.

http://lib.ru/MEMUARY/1939-1945/DEGEN/wojna.txt

Alenzvarts7
15-12-2019, 22:30
Июль 1944 г.

«Случайный рейд по вражеским тылам…»

Случайный рейд по вражеским тылам.
Всего лишь взвод решил судьбу сраженья.
Но ордена достанутся не нам.
Спасибо, хоть не меньше, чем забвенье.
За наш случайный сумасшедший бой
Признают гениальным полководца.
Но главное — мы выжили с тобой.
А правда — что? Ведь так оно ведётся

Alenzvarts7
15-12-2019, 22:34
Первым же снарядом Загиддулин снес телеграфный столб над самым кустом.
Весь экипаж, не исключая меня, был уверен в том, что это случайное
попадание. Но вторым выстрелом Захарья перебил телеграфный столб метрах в
пятидесяти от первого. И третьим снарядом он снес телеграфный столб.
- Тебе, я вижу, даже не нужен снаряд для пристрелки? - Спросил я.
- Не нужен. Нулевые линии выверены. А расстояние до цели я могу
определить на глазок очень точно.
- Но ведь стрелку прицела ты видишь более толстой, чем телеграфный
столб?
Захарья неопределенно приподнял плечи, и я больше не задавал ему
вопросов, понимая, что мне достался необыкновенный стреляющий.
Еще раз мы выехали на ученья в конце декабря. Сейчас нам не
представилась возможность стрелять. Но Загиддулин отличился и в этот выезд.
Тема учений - танки в обороне при возможном наступлении противника.
Как и обычно, прибыв на место, мы не получили ни четкой команды, ни
объяснения того, что собирается нам преподнести начальство.
Танки стояли посреди заснеженного поля - отличные мишени для немецкой
авиации. Благо, уже несколько дней мы не видели самолетов противника.
Захарья по большой нужде забрался в неглубокий окопчик. Именно в этот
момент почти вплотную к моему танку подкатила кавалькада "виллисов".
Никогда еще мне не приходилось видеть одновременно такого количества
генералов.
Командующий фронтом генерал армии Черняховский едва успел произнести
первую фразу, как из окопчика раздался рокочущий баритон Загиддулина:
- Эй, славяне, дайте закурить.
И тут же появилась круглая багрово-синяя физиономия с танкошлемом на
макушке, л вслед за ней над относительно мелким окопом выросла вся нелепая
медведеподобная фигура Захарьи со спущенными ватными брюками.
Увидев Черняховского со всей свитой, Загиддулин смутился, по-моему,
впервые в жизни. Он приложил ладонь к дуге танкошлема и замер по стойке
смирно.
Взрыв неудержимого хохота прогремел над замерзшим полем.
Черняховский указательным пальцем смахивал слезы. Хохотали генералы и
старшие офицеры. Хохотали солдаты роты охранения. Хохотал я, высунувшись по
пояс из башни. И только Загиддулин оставался серьезным, застыв по стойке
смирно со спущенными штанами.
Черняховский открыл пачку "Казбека" и протянул ее Захарье. Тот
деликатно взял папиросу.
- Спасибо, товарищ генерал армии. Разрешите еще одну для моего
командира?
Черняховский, продолжая хохотать, закрыл коробку и вручил ее
Загиддулину.
Захарья снова поблагодарил, застегнул штаны и выбрался из окопчика.
Стреляющий уже угощал нас папиросами, а генералы все еще смеялись,
продолжая реагировать на уникальную сцену.
Почти в течение двух месяцев знакомства с Загиддулиным я впервые увидел
его не в своей тарелке.
А еще несколько раз - серьезным. Это когда он говорил о Коране, о
мусульманстве, о исламе.
Захарья был очень удивлен, узнав, что я еврей. В Аткарске, уже перейдя
в десятый класс, он впервые увидел эвакуированных евреев. Оказалось, что это
обычные люди. Но он был наслышан, что евреи не воюют. Правда, среди
эвакуированных евреев почему-то почти не было мужчин призывного возраста. Но
ведь говорили.
И вдруг выяснилось, что его непосредственный командир, занимавший самую
опасную должность в самом опасном батальоне самой опасной бригады, - еврей.
На первых порах Захарья не скрывал своего удивления.
К сожалению, я не мог ничего рассказать ему ни о нашей религии, ни о
нашей истории. Увы, я не знал.
А Захарья рассказывал о Мухамеде, о Коране, о величии мусульман, о их
империи от Гибралтара до Индии. Как правило, завершал он беседу
неопределенной фразой: "Вот вернусь я в Аткарск с Золотой звездой Героя...".
Почти такой же фразой он завершал шутовские рассказы о выдуманных снах. Но
как по-разному они звучали!
Тринадцатого января 1945 года мы вступили в бой. У меня был очень
хороший экипаж. Но о командире орудия гвардии старшем сержанте Загиддулине
можно было говорить только в превосходной степени. Спокойствие в самой
сложной обстановке. Мгновенная реакция на мою команду. Абсолютно точная
стрельба - поражение цели с первого снаряда.
На шестой день наступления четыре уцелевших танка нашей роты спрятались
за длинным кирпичным строением. В полукилометре на запад от него перед
жидкой посадкой молодых елей нагло, не маскируясь, стоял "тигр". Что могли
сделать наши снаряды трехсотмиллиметровой лобовой броне этого танка? А он
мог прошить нас насквозь. Поэтому мы и носа не смели высунуть из-за
строения.
Четыре офицера тщательно изучали карту. Мы выискивали хоть какую-нибудь
возможность незаметно зайти "тигру" в тыл, или хотя бы во фланг.
В этот миг мы вдруг услышали моторы тридцатьчетверок. Трудно было
поверить своим глазам. Слева от нас, подставив беззащитные бока под
болванки, на юг колонной, словно на параде, шли десять новеньких
тридцатьчетверок.
Я выбежал из-за укрытия, пытаясь привлечь внимание несчастных
танкистов, пытаясь увести танки в укрытие. Вспыхнула головная машина.
Вторая. Третья.
Я метался по заснеженному полю, забыв об опасности. Я чуть не плакал.
Что же они делают?
Наконец, меня заметили и поняли, что я не просто так размахиваю руками,
а подаю команду.
В укрытие мне удалось увести четыре оставшихся танка. Юные офицеры,
испуганные, подавленные, рассказали, что это машины Первого Балтийского
корпуса, что свежее пополнение, только что из маршевой роты, понятия не
имело о реальной обстановке, что какой-то идиот или мерзавец приказал им
выйти на исходную позицию, где они получат приказ на атаку. Они были
поражены, узнав, что эта позиция расположена далеко в немецком тылу.
Вероятно, отдавший приказ был мерзавцем, а не идиотом. Вероятно, он
надеялся на то, что необстрелянные младшие лейтенанты, не понимая, на что
они идут, проскочат на шоссе. Но какого чорта надо было пересекать полосу
наступления нашего батальона?
Я размышлял над тем, как использовать дымы шести пылающих
тридцатьчетверок, чтобы пробраться мимо "тигра", в котором сейчас наверно,
ликуют по поводу легкой победы. Нет, никаких шансов. И тут мне в голову
пришла идея.
Справа от строения, за которым мы скрывались, небольшой яблоневый сад
был отгорожен от поля высоким забором, увитым диким виноградом. И сад и
забор оголены и заснежены. Но сюда можно незаметно выкатить машину. Я позвал
Загиддулина и показал ему позицию.
- Единственный шанс - попасть в пушку "тигра" первым же снарядом. Если
ты не попадешь, нам крышка.
Захарья долго разглядывал "тигр" в бинокль.
- Давай, лейтенант. Аллах милостив.
Механик-водитель осторожно выехал на намеченное мною место.
Мне показалось, что Загиддулин выстрелил слишком поспешно. Но когда
рассеялся дым, мы увидели "тигр" с отсеченой пушкой.
Четыре танка выскочили из-за укрытия и понеслись к посадке. А вслед за
нами пошли четыре уцелевших танка Первого Балтийского корпуса.
Попасть в орудие танка на расстоянии пятисот метров с первого выстрела!
Только Загиддулин был способен на это.
Мои командиры - от ротного до командира бригады - не скрывали восторга.
Прошло еще два дня и три ночи. Мы были уже на пределе. Единственное
желание - спать. Я не представляю себе, где мы черпали силы на очередную
атаку или даже на непродолжительный марш.
Из остатков машин нашей бригады, тяжелотанкового полка и полка
стопятидесятидвухмиллиметровых самоходок соорудили сводную роту, и я в
награду удостоился чести командовать этим неуправляемым подразделением. Так
на один день я стал командиром роты.
Утром 21 января я получил приказ на атаку. Еще не рассвело, когда я
влез в свою машину. Экипаж ждал меня с завтраком. Мы стали разливать водку.
Захарья накрыл свою кружку ладонью.
- Я мусульманин. Перед смертью пить не буду.
Никто ничего не сказал. Мы чувствовали, мы знали, что на сей раз он не
шутит.
Загиддулин подбил немецкий артштурм в тот самый миг, когда артштурм
выпустил болванку по нашей машине. Не знаю, были ли еще на войне подобные
случаи. К счастью, наш танк не загорелся.
Раненый в голову и в лицо, я почти не реагировал на происходившее.
Может быть, я так продолжал бы сидеть, глотая кровь, противно пахнущую
водкой. Но к действию, как выяснилось потом, к неразумному действию, меня
пробудил едва слышныый голос моего стреляющего:
- Командир, ноги оторвало.
С усилием я глянул вниз. Захарья каким-то образом удержался на своем
сидении. Из большой дыры в окровавленной телогрейке вывалились кишки. Ног не
было. Но и культей сверху я не увидел.
Не знаю, был ли он еще жив, когда, преодолевая невыносимую боль в лице,
я пытался вытащить его из люка. Длинная автоматная очередь полосанула по
нас. Семь пуль впились в мои руки.
Я выпустил безжизненное тело моего стреляющего, спасшего меня от
множества остальных пуль очереди.
Чуть больше двух месяцев в одном экипаже с Захарьей Загиддулиным.
Девять неполных дней вместе в бою. Небольшой промежуток времени для тех, кто
не знает, что такое время на войне.
Но это целая эпоха для тех, кому война отмеряла секунды в ударной
танковой бригаде.
Именно поэтому так часто я вспоминаю моего друга Захарью.
А сейчас я еще вспоминаю все то, что он рассказывал мне о исламе.
Хорошие и нужные уроки. Мог ли я предполагать, что они так понадобятся мне?
Я вспоминаю, как в конюшне, превращенной в казарму, представился мне
новый стреляющий.
И, перечеркнув присущую ему насмешку над всем, в том числе и над собой,
я очень серьезно повторяю: доблестный сын татарского народа , гвардии
старший сержант Захарья Калимулович Загиддулин.

http://lib.ru/MEMUARY/1939-1945/DEGEN/wojna.txt

Alenzvarts7
15-12-2019, 22:37
Сентябрь 1944 г.

«Есть у моих товарищей танкистов…»

Есть у моих товарищей танкистов,
Не верящих в святую мощь брони,
Беззвучная молитва атеистов:
— Помилуй, пронеси и сохрани.
Стыдясь друг друга и себя немного,
Пред боем, как и прежде на Руси,
Безбожники покорно просят Бога:
— Помилуй, сохрани и пронеси.

Alenzvarts7
16-12-2019, 00:02
Арвид рассказал о непрекращающемся потоке антиизраильской
пропаганды в Европе, об отрицательном образе израильского солдата-оккупанта,
ничем не отличающегося от немецких фашистов.
Я рассмеялся.
Арвид с недоверием слушал мой рассказ об арабах, бросающих бутылки с
зажигательной смесью в автомобили с еврейскими женщинами и детьми, ударом
ножа в спину убивающих безоружных учащихся ешив, направлявшихся помолиться к
Стене плача, об израильских солдатах, безмолвно сносящих отборную брань,
плевки и град камней, потому что командование категорически запрещает
применять оружие в случаях, непосредственно не угрожающих жизни. Арвид не
хотел поверить мне, когда я рассказал о том, как военный суд наказал
четверых солдат, которые поколотили двух мерзавцев, бросавших в них камни.
Что касается немецких фашистов, то, применив их средства, можно было бы
прекратить "интифаду" в течение нескольких часов. Даже с моим советским
опытом я установил бы порядок в течение двух дней. Для этого мне вовсе не
потребовались бы войска. В первый же день силы полиции должны были
обезвредить всех, кто посягнул на жизнь евреев. Убитых было бы значительно
меньше, чем за прошедших девять месяцев. Надо было немедленно выселить из
Израиля несколько десятков зачинщиков с их семьями и, естественно, не
допустить журналистов с теле- и фотокамерами, стимулирующими террор.

http://lib.ru/MEMUARY/1939-1945/DEGEN/wojna.txt

Alenzvarts7
16-12-2019, 00:22
«Когда из танка, смерть перехитрив…»

Когда из танка, смерть перехитрив,
Ты выскочишь чумной за миг до взрыва,
Ну, всё, — решишь, — отныне буду жив
В пехоте, в безопасности счастливой.
И лишь когда опомнишься вполне,
Тебя коснется истина простая:
Пехоте тоже плохо на войне.
Пехоту тоже убивают.

Alenzvarts7
16-12-2019, 00:49
Обещая жене не нарушать запрет врачей, я вымолил исключение: рюмку-другую алигате, которое можно выпить только в Могилеве-Подольском.

На улице Дзержинского, которую мы всегда называли Стависской, я зашел в знакомую с детства винную лавку. Продавец — сухонький, маленький пожилой еврей — внимательно окинул меня взглядом психолога. Я попросил стаканчик алигате. Продавец подошел к крану, торчавшему из бочки, нацедил вино в стограммовый граненый стаканчик и поставил его передо мной на прилавок. Я взял стаканчик и посмотрел сквозь него на свет.
— Да, — сказал я, — а когда-то у Гологорского продавали настоящее алигате.

Еврей посмотрел на меня с интересом.

— Вы знали Гологорского?

— Конечно.

— Вы что, будете местный?

— Да.

— Как ваша фамилия?

— Деген.

— Деген? Вы сын старого Дегена? Что же вы мне раньше не сказали?

Продавец вырвал стаканчик из моих рук и брезгливо выплеснул содержимое на пол. Затем он исчез в подсобном помещении и появился с двумя стаканчиками, наполненными золотым алигате.

— За светлую память вашего отца.

Еврей получал удовольствие, видя, как я смакую вино.

— Еще стаканчик?

— Если можно.

— Что значит «если можно»? Вы же сын Дегена.

Я вытащил кошелек, чтобы расплатиться. Но продавец остановил меня царственным жестом:

— Платят только за мочу, которую мы продаем. Этим вином угощают почетных гостей.

Alenzvarts7
16-12-2019, 00:52
— О юморе твоего отца я еще расскажу. Но сейчас — о случае, который не только меня, а весь город убедил в том, что Деген — выдающийся диагност. Его попросили посмотреть пятилетнюю девочку. Он диагностировал острый аппендицит и предупредил родителей о необходимости немедленной операции. Родители тут же пригласили педиатра, доктора Бочковского. Доктор Бочковский назначил обезболивающее и авторитетно заявил, что у девочки заболевание печени. Аппендицит мог диагностировать только абсолютный невежда. Состояние девочки ухудшалось. Родители телеграммой пригласили видного профессора из Одессы. Профессор приехал через тридцать шесть часов. Он подтвердил диагноз Бочковского. В этот вечер девочка потеряла сознание. Обезумевшие родители вызвали профессора из Киева. Профессор обследовал уже умирающего ребенка и сказал, что повидимому речь идет о тяжелом заболевании печени, вероятнее всего вызванном отравлением.

В тот же день девочка умерла. На вскрытии обнаружили перфорированный гангренозный аппендикс, расположенный под задним краем печени. Родители хотели убить доктора Бочковского. Слух об этом случае разнесся по всему городу. Как ты понимаешь, Бочковский, и без того не жаловавший евреев, еще больше возненавидел твоего отца.

Доктор Фиш рассказал еще об одном случае не просто редчайшей диагностики, но и о подходе к пациенту и о лечении, граничащим с чудом.

Жил в Могилев-Подольском господин Маргулис, ворочавший миллионами. Незадолго до поступления в гимназию заболела его девятилетняя дочь. Маргулис мог себе позволить пригласить видных российских и даже заграничных врачей. Девочку обследовал профессор, приехавший из Вены. Несмотря на все усилия медиков, ребенок таял.

Неоднократно Маргулису советовали обратиться к Дегену. Но даже осторожная рекомендация домашнего врача привела миллионера в неистовство. Абсурд! Девочку лечат выдающиеся профессора, а ему советуют обратиться к какому-то фельдшеру! И все же, когда состояние девочки стало критическим, Маргулис послал за отцом.

— Ты знаешь, — рассказывал доктор Фиш, — Лазарь Моисеевич безотказно шел к черту на кулички в дождь и в снег, в слякоть и во всякое ненастье. На Озаринецкую гору можно взобраться только пешком. И он шел со своим саквояжем в одной руке и фонарем «летучая мышь» — в другой. И вместе с рецептом оставлял у больного деньги, если этот пациент был бедняком. Но тут вдруг твой отец потребовал, чтобы за ним прислали фаэтон, хотя расстояние между домами Дегена и Маргулиса не больше четверти версты. Прислали. В течение трех дней Лазарь Моисеевич вылечил безнадежно больного ребенка. Когда ты будешь врачем, я подробно расскажу тебе об этом случае. Надо было быть Дегеном, чтобы знать о существовании редчайшей патологии, распознать ее и завоевать доверие ребенка, без чего лечение было бы невозможным. Правда, Маргулис отблагодарил твоего отца по-царски.